Использование материалов сайта возможно при размещении активной ссылки
   © 2009 - 2017. Охота, рыбалка, природа - Информационный портал

  Новости охоты, рыбалки. Реклама 
                                                                                                             А.Куприн
ВАЛЬДШНЕПЫ

     Нас только двое: я и брудастый белый пойнтер Джон, кобель чистой английской породы. Он обладает чудеснейшим верхним чутьем, на охоте строг и неутомим; ни воды, ни болота не боится. Но есть у него один порок,- который "тонкими" охотниками считается совершенно портящим все прекрасные достоинства подружейной собаки. Он, увы, неравнодушен к зайцам. В прошлом году лесной объездчик Веревкин, натаскивая Джона, прозевал, по небрежности, что полем, прямо на Джона, мчится как оголтелый осенний русачище. Ему бы тут надлежало сейчас остановиться, притянуть к себе пса за ошейник и легонько его образумить плетью: ты, мол, сукин сын,- собака благороднейших кровей, и не тебе, как какому-нибудь выжлецу, гоняться за зайцами. А когда Веревкин успел опамятоваться, пойнтер уже нагнал косоглазого и, весь в крови заячьей, стал его освежовывать. Правда, потом Веревкин отнял у него косого, но что тут толку? Хлебнувший горячей заячьей крови, стал английский кобелек совсем никуда не годным. Пробовали его и учить, и стыдить, и уговаривать, и наказывать, и плеткой его лупили несосветимо. Нет, ничем невозможно было у него эту страсть чертовскую из души выбить. Бывает учует, бог знает из какой дали, красную дичь, бекаса, дупеля, тетерева, глухаря,- учует и тянет по нему. Весь, как струна. Не дышит, ни листиком, ни веточкой не зашуршит. Только на охотника оком взирает. "Видишь? Идешь?" И вот в этот-то напряженный момент, когда охотник весь дрожит от волнения, принесет нечистая сила сумасбродного русака - и прощай все. Ведь за полверсты их, проклятиков, Джон учуивал. Бросит живой пахучий след и айда сломя голову. Только его и видели. Вернется домой к вечеру. Морда вся з крови. Бить его станут - молчит. "Знаю, мол, что виноват, и сам не рад этой противной шали. А вот ничего с ней поделать не могу. Бейте! Заслужил".
     Да и сам объездчик Веревкин, после того как знаменитого пса испортил, стал шибко винцом баловаться и охотничий азарт потерял. А какой был охотник! Какой знаток! И вот погиб человек за собаку.
     Но теперь, в этот весенний вечер, и я, и Джон, оба идем спокойные и уверенные в себе *. Ничто на свете нас не волнует, кроме того, что сейчас вот-вот из неведомой дали послышатся первые едва внятные звуки вальдшнепиной тяги. И никакие зайцы нам не помешают. Осень и зима - вот это заячьи времена года, когда зайцы бегают по чернотропу и испещряют следами белые снега. А раннею весною зайцы куда-то исчезают, прячутся...
     Начинающее потухать синее небо все в белых барашках. Закат тихий, розовый - приметы хорошей погоды на завтрашний день.
     Мы уже давно и далеко отошли от человеческих домов; идем узкими тропами, наезженными колеями, переходим через болота, ручьи и речушки по древесным гатям, которые местные крестьяне называют лавами. Нам надо найти такое гладкое и сухое местечко, которое, с одной стороны, было бы удобно для прицела и выстрела, а с другой - заманчиво для вальдшнепов, пролетающих в блаженном безумии всемогущего тока.
     Пахнет завязями ольхи. Ее длинные сережки терпко благоухают, подобно клейкому тополю. Березовые распускающиеся листочки посылают свой смолистый аромат. Джон начинает волноваться. Его слух, конечно, слабее, чем у кошки, но он во много-много раз острее, чем у человека, которого природа скудно одарила всеми чувствами, дав ему взамен огромное обладание умом, делающим его то великим, то несчастным. Для меня уже несомненно, что Джон в расстоянии, не доступном для моего слуха, успел поймать и опознать звуки вальдшнепа, стремительно летящего на ток. Я пристально гляжу на собаку, как красив в эту минуту гладкий, белый, сильный, весь дрожащий пойнтер! Его нетерпеливая морда обращена на северо-восток. Каждый мускул его напряжен изо всей силы. Я знаю, что ему хочется визгом известить меня, тугоухого: уж близко вальдшнеп.
     Но на охоте есть суровый закон, строго запрещающий в охоте на дичь и людям, и собакам всякие звуки и слова, не идущие к делу; и Джон молчит, содрогаясь всеми мускулами тела. И в его глазах, с мольбой обращенных ко мне, я ясно читаю: "Да неужели ты не слышишь, такой жалкий беспомощный че-к, что он летит на нас, что он уже близок. Бери же, наконец руки свое железное, длинное орудие, которое извергает гром, и огонь, и смерть. Зачем ты тянешь время?"
     Мне становится стыдно перед собакой, и я загораюсь охотничьим пламенем, уши мои как будто бы разверзаются, и теперь с ясностью и со страстью я узнаю снова давно знакомые мне два колена вальдшнепиной тяги. Сначала два хоркающих звука "хру-хру", и тотчас же за ними два нежных свистка, "фью-фью".
     - Хру-хру, хру-хру, фью-фью. Хру-хру, фью-фью, хру-хру, фью-фью.
     У кого из ружейных охотников не дрожали руки и не холодели щеки при первом выстреле в весеннего вальдшнепа на тяге? Так и я с бледными губами и дрожащим сердцем навел прицел. Вальдшнеп летел прямо, как пуля. Я нажал на собачку. Ахнул со звоном оглушительный выстрел. Загудело в ушах, приклад бвльно отдал в левое плечо, и сурово запахло порохом.
     Джон, неистово трясясь от восторга, спрашивал глазами: "Что же не велишь принести птицу? Ты только приказывай, о, огненный человек. Ты только бей их, а я тебе их все до одного перетаскаю, хоть все, которые есть на свете".
     - Шерш,- сказал я, и Джон красиво, точно в воду, нырнул в глубокую чащобу. Он выкатился из кустов не позже двухминут, но за это время я успел увидеть сквозь темнеющий закат, что против меня на пригорочке в камышах стояла Устинья,старшая дочка лесника, здоровая, веселая и красивая девка.
Я пригрозил ей несердито пальцем: не шуми, мол, и деревьевне шатай. И она, понявши, успокоительно кивнула два раза головой: "Это я понимаю, недаром лесника дочка".
     Я убил за эту тягу двенадцать вальдшнепов. Все плечо отбило тяжелое ружье, да и устал я. Джон разобиделся на меня: "Зачем прекращаешь охоту? У них теперь самый лет пошел. Всех бы их перебили, сколько есть на свете". Но я уперся. Был у меня такой охотничий завет: убей столько, сколько съесть можешь, а больше стрелять уж это совсем напрасно. Я и так четыре штуки по жадности ухлопал. Пришлось отдать в подарок Устинье. Уж очень смешно с ней торговаться было. Языкатая она девчонка была. Я говорю:
     -Вот тебе, Устюша, четыре вальдшнепа, а ты меня один
разок поцелуй.
     -Эка ты, бесстыжий какой. Да ведь мы с тобой на крестинах у Бобылевых покумились, кумом да кумой сделались, а кумовьям, ты спроси хоть любого попа, он тебе скажет, любовью заниматься - это грех самый тяжелый и непростимый.
     -Да то любовь, а то поцелуй, с кумою и на пасхе и при
водочке целоваться нисколько не зазорно.
     - Так ты и приходи на пасху, тогда я тебя и три раза с удовольствием расцелую.
     -Да постой, Устюша, ты это дело не с той стороны разбираешь. В брак мы с тобой, кума с кумом, никак не можем вступить, а поп нас венчать никогда не станет. А целоваться-то нам ничуть не заказано, и целовать мы можем, где захотим, и нам это будет отнюдь не поцелуй, а как бы ликование безгрешное,
апостольское.
     А она вдруг как расхохочется.
     -Знаю я это, знаю. Ты его считай за апостола, а он хуже
кобеля пестрого. Вон на джонкин манер.
     Славная она была девка, эта Егорова Устюша.
     А перед войной я жениха нашел подходящего, помощника механика на паровозе, Илюшку Лаптева. Сам и посаженным отцом был у них на свадьбе. Эх, парочка какая была ладная. Посмотреть было любо на них...
     Темнеет. Трудно видеть предметы. Я укладываю в ягдташ длинноносых вальдшнепов и перекидываю через плечо ружье. Добрый, ласковый голос Устюши спрашивает:
     -Ужинать домой пойдете или у нас, у батюшки, поужинаете?
     -Если можно, то, пожалуй, к вам пойду.
     -Да сделайте милость. Вы парочку птиц мне дайте, я вперед побегу и для вас кулеш состряпаю.
     - Прекрасно,- говорю я. И я отлично знаю, что Устюшу вовсе не кулеш с вальдшнепом интересует, а мои незатейливые рассказы о морях, горах, народах, обычаях.
     Ум у нее светлый, любопытный и никогда не насытимый.

*Действие относится к тому времени когда на тягу можно было брать легавую
А.Куприн. Вальдшнепы. Источник: "Охотничьи просторы", избранные рассказы, 1957

вальдшнеп
Птицы
природа
Охота на утку
Животные
Главная >> Литература >> А.Куприн. Вальдшнепы
                                                                                            
Литература об охоте, природе, рассказы

1. М.М.Пришвин. Лисичкин хлеб
2. Г.Успенский. Охотники (стих.)
3. М.М.Пришвин. Дружба
4. М.М.Пришвин. Старший судья
5. Не считайте своих лет
6. За радостью ...
7. М.Зайцев. Мерген
8. К.Гусев. Непутевая собака
9. И.С.Тургенев. Собака
10. Д.Бутенко. На кабана
11. Е.Пермитин. Ника Козляткин
12. О.Волков. В лесах
13. И.Панфилов. Под соснами
14. Б.Протасов. Первоосенники
15. П.Осипов. Поединок
16. А.Марин. По чернотропу
17. В.Казанский. Цена рыси
18. Н.Смирнов. Первое ружье
19. Б.Полевой. Последний день Матвея Кузьмина
20. А.Шахов, Первая пороша
21. А.Куприн, Вальдшнепы
22. И.Бунин. Ловчий
23. В.Герман. Три сестры
24. Вл.Архангельский. Сердце охотника
25. Н.Смирнов.  Поздняя осень
26. В.Белоцерковский. Впервые за лосем
27. П.П.Гавриленко. Счастливый день
28. И.С.Тургенев. Бежин луг (Записки охотника)
ПОИСК ПО САЙТУ:

  Главная
  Литература
  Законы
  Оружие, снаряжение
  Охотничьи собаки
  Охотничьи животные
  Охота
  Рыбалка
  Грибы
  Кулинария
  Фото, видео
  Юмор
  Контакты


                                                                                              
лес
Загрузка...
сосновая ветка
Одежда, обувь, снаряжение охотника
березовые ветки
ель